Власти делают ошибку, ограничивая свободу. Россия спасётся только при одном условии

В условиях затяжного кризиса российское общество всё чаще ожидает от власти не протокольных высказываний, а конкретных действий — пусть даже жёстких и нешаблонных. Люди готовы мириться с лишениями, если видят перед собой ясную цель, понимают смысл происходящего и замечают хотя бы намёк на то, что жизнь может наладиться.

Однако вместо попытки вернуть гражданам чувство стабильности страна погружается в бесконечные бюрократические интриги, межэлитные столкновения и постепенное отстранение общества от участия в вопросах, определяющих будущее государства.

Аналитики отмечают, что текущая ситуация значительно серьёзнее той, что сложилась накануне краха Советского Союза. В конце 80-х годов главным катализатором недовольства стала афганская война, усилившая ощущение несправедливости и пропасти между простыми гражданами и партийной верхушкой.

Тогда раздражение вызывали спекулянты, работники торговли и «дефицитная» элита, жившая по особым правилам. Сегодня же градус социального напряжения вырос в разы. Население наблюдает чудовищный разрыв между элитами и народом, но вместо попыток исправить ситуацию и наладить диалог с населением, наблюдается «закручивание гаек» с продолжающимися блокировками, запрещением интернет-ресурсов и поднятием налогов.

О том, что страна стремительно катится в пропасть с трибуны Госдумы заявил председатель КПРФ Геннадий Зюганов.

«Если вы срочно не примете меры — финансово-экономические и другие, — то по осени нас ждет то, что случилось в 1917 году», — заявил он с трибуны.

Не повторить ошибок прошлого

Заявление Зюганова о революции вызвал не только большой резонанс, но и волну иронии, пользователи шутили о парадоксе: коммунисты против революции. Однако суть дела не меняет, страна переживает кризисные времена. Высказываемые опасения, ситуацию в обществе, а также вызовы, с которыми сталкивается Россия мы обсудили с публицистом, заместителем редактора отдела международной политики «Комсомольской правды» Дмитрием Бабичем.

— Дмитрий Олегович, все больше ведется разговоров о нарастающем внутриполитическом кризисе. О проблемах все больше говорят дома, на работе… но не на федеральных СМИ. Происходит странное явление: если даже взять опыт Великой Отечественной войны с ее примерами пропаганды, там вовсе не замалчивали ухудшение дел на фронте. Наоборот, наверху понимали, что перед лицом трудностей общество будет сплачиваться. Сейчас же дошли до дикости, когда вообще любая постановка проблемы характеризуется как «работа на врага». Предполагается, что надо молчать и терпеть. К чему такая практика может привести?

— Я бы не назвал происходящее в России политическим кризисом, потому что нет тех политических институтов, через которые в демократии проявляет себя политический кризис. Если бы мы жили во времена Ельцина или раннего Путина, когда был действующий по-другому, чем нынче, не всегда лояльный парламент и легальные каналы для выражения недовольства, этот вопрос имел бы больше оснований для обсуждения.

Почему такие каналы для недовольства нужны? В 1993 году я работал парламентским корреспондентом. Воспользовавшись неконституционным указом Ельцина от 20 сентября 1993 года, Руцкой и Хасбулатов предприняли попытку насильственного путча. Тогда погибли сотни людей, и для страны это был шок. Виноваты были все – и Ельцин, и Руцкой, и Хасбулатов.

А народ тогда привык к демократии – корреспонденты тогда напрямую заходили для интервью в зал заседаний парламента, в газетах можно было писать о президенте и правительстве что угодно. Все ожидали, что теперь-то гайки закрутят. Чтобы проверить это, я подошёл к главному редактору оппозиционной коммунистической газеты «Советская Россия» Валентину Чикину и спросил: «Вы не боитесь закрытия газеты? Идут призывы её запретить».

И он, коммунист по убеждениям, сказал удивительную для меня, тогдашнего демократа, вещь: «Мы выражаем страсти, которые кипят в обществе, и тем самым выполняем важную работу. Вместо того, чтобы эти страсти выливались в отчаянные протестные акции или просто драки с кровью на улице, они выливаются на наши страницы. Люди читают возмущённые статьи — и им уже не так одиноко и отчаянно плохо, они надеются на отклик власти». Это было одно из самых убедительных обоснований того, зачем государству нужна легальная оппозиция.

Так и теперь: говоря об отсутствии необходимых институтов для диалога власти с недовольными, я ни в коем случае не призываю к революциям или давлению на власть. Наоборот, я хотел бы на исторических примерах показать, как революций можно избежать.

— На фоне этих процессов уже ведутся разговоры о том, что впереди события сродни тем, которые мы переживали накануне 1917 и 1991 годов. Насколько вы согласны с такой оценкой?

— Интересно, что, предупреждая власти об опасностях, Зюганов обратился именно к опыту революционного 1917 года. Сейчас он пытается отыграть назад и говорит, что имел в виду Февральскую революцию, а не Октябрьскую. Но на самом деле Русская революция 1917 года – это был единый процесс. Сейчас, спустя более, чем 100 лет, историки считают доказанным: без Февраля не было бы Октября, без крушения государственной власти не было бы возвращения эмигрантов, включая Ленина, ослабления полиции и спецслужб.

Возникла ситуация, когда власть реально лежала на земле и не было желающих её поднять. Так что я бы продолжил эту верную мысль Зюганова. Есть исторические параллели, которые становятся все более очевидными: война, которая становится всё более непопулярной, — очень опасная для государства нагрузка.

В 1914-м Россия тоже рассчитывала на быструю победу. Конечно, Николай II не вступил бы в войну, если бы знал, что она продлится минимум четыре года и будет стоить миллионов жертв. Предполагалось, что мы быстро победим и для этого были основания, потому что страны Антанты вместе с Россией превосходили Германию и Австро-Венгрию по всем параметрам.

Но оказалось, что победа потребовала бóльших усилий, чем ожидали в Петрограде: война технически изменилась, появились пулемёты, проволочные заграждения, авиаразведка. «Эскадрон гусар летучих» в 1914 году стал таким же анахронизмом, как попытка высадки воздушного десанта на нашпигованное дронами и минами поле в наши дни.

Противники видели все движения друг друга, а колючая проволока и пулеметы в начале XX века сделали любую атаку самоубийством. В итоге война затянулась. 1915 год оказался особо тяжелым для России – немцы, так и не взяв Париж, бросили почти все силы против России, чтобы вывести ее из первой мировой войны как проигравшую.

Наши выдержали, но с таким трудом и потерями, что в российских верхах верху сложился заговор против царя. Заговорщики использовали теории заговора и черный пиар (пускали и теперь популярные теории о «договорнячке» между кайзером Вильгельмом и Николаем II, о работе императрицы на немцев и т.д.).

Все это привело к Февралю 1917 года — свержение царя стало плодом заговора, в котором участвовали военные, городской глава Москвы, влиятельные промышленники, журналисты, думские деятели. Но главным их оружием было недовольство народа властью царя, и неспособность этой власти объяснить, почему она требует от народа подвигов на немецком фронте, но не отвечает на исходящие от народа вопросы.

Революция происходит не тогда, когда люди голодают. Россия в январе 1917 года не голодала, были лишь небольшие проблемы с продовольствием — тогда ещё даже слова «очередь» не было. Говорили: «хвосты».

Но когда у людей с высокими ожиданиями от жизни отнимают даже что-то не столь значительное, они начинают страшно возмущаться — это момент обманутых ожиданий — ресентимент.

В России были основания для ресентимента: крестьяне годами выкупали свои земли у помещиков, и, хотя в Первую русскую революцию царь отменил выкупные платежи, ощущение, что с них содрали три шкуры, осталось. А тут ещё добавился «сухой закон». А алкоголь — привычный способ заглушить боль.

И власть тогда пала, что имело тяжелейшие последствия. Сейчас наша задача — учитывая этот опыт, не повторить это снова. Наше преимущество в том, что мы знаем свою историю и знаем, что бывает, когда ломается государство.

— Но, судя по непопулярным мерам, которые принимаются, именно это мы сейчас и переживаем? Взять хотя бы замедление Telegram и попытки его вообще заблокировать…

— С точки зрения человека старшего возраста или военных — это никакая не проблема. Мы без этого Telegram жили тысячу лет: это не хлеб и не колбаса.

Но вдруг оказалось, что это важно, потому что существуют миллионы людей, которые с Telegram кормятся, и их слушают — те же блогеры. Если бы в 1917 году спросили, что для народа радость, ответили бы — выпивка, а государство ввело сухой закон. В 1989–1991 годах, когда вера в построение нового общества рухнула, безумное решение Горбачёва начать войну с алкоголем тоже приблизило крушение страны — советская жизнь была настолько тяжела, что без этого обезболивающего её было не вынести.

Поэтому параллель очевидна: нельзя государству совершать ту же ошибку. Нужно вступать с обществом в диалог, даже если вы вынуждены людей в чём-то ограничить. Объяснять, выслушивать аргументы, устраивать дискуссии на телевидении или круглые столы, пресс-конференции глав ведомств.

Но есть и еще одна опасность. Когда начались трудности в Первую мировую войну, государь пошёл по пути создания максимального комфорта для власти. Война — значит, мы все солдаты, правительство — генералы, приказы не обсуждаются.

В 1812 году это сработало: традиционному обществу можно было сказать, что Бонапарт — антихрист. Но в 1914 году и тем более сейчас общество уже другое. Это общество потребления, оно знает театры, иностранные языки, люди путешествуют по Европе. И призыв «все солдаты, а я — генерал» перестал работать через несколько лет.

— То же самое мы видим и теперь?

— После начала СВО власть во многом повторила действия причисленного к лику святых государя в дни первой мировой. Власть постаралась обеспечить наибольший комфорт высшему начальству.

Вместо парламентской борьбы и выхода к народу царь предпочел ливреи и мундиры. Народу сказали: поскольку нынче война, приказы и запреты начальства не обсуждаются, вся страна молчит и подчиняется без разговоров. Царь, как военный, не понял свою совсем не военную аудиторию: это на фронте приказы не обсуждаются, поскольку их выполнение нужно для выживания.

Апелляции царя к 1812 году – то есть к Первой Отечественной войне в условиях Второй Отечественной 1914-1918 годов не срабатывали. Это крестьянам начала XIX века можно было внушать, что Наполеон – Антихрист. Русское общество 1917 года уже попробовало парламентаризм, Художественный театр и т.д. Оно не хотело ни в казарму, ни в партизанские леса.

Так и теперь продолжающее жить нормальной мирной жизнью большинство (отпуска, пятидневная рабочая неделя, до недавнего времени – поездки за границу в любой уголок Земли), с трудом выносит призывы жить как при Сталине. И даже сегодняшние православные верующие – это не те, кому можно рассказывать об Антихристе во образе пошедшего в политику авантюриста-юмориста из Кривого Рога.

Сегодняшняя молодёжь России не готовила себя к войне, она с благословения ВШЭ, МГИМО и президента готовила себя к открытому миру. Ребята учились не для того, чтобы воевать, а чтобы стать лучшими в мире мирными профессионалами. И работать по всему миру, возвращаясь в Россию – богатым человеком в свободную страну. И вдруг государство говорит: «Нет, вы не граждане всемирной свободной республики, вы солдаты своей страны. А вся страна — военный лагерь!» Общество воспринимает это с трудом.

— Тем не менее, разговоры о смуте ведутся, и с каждым днем ситуация не исправляется. Чего нам ждать?

— Я надеюсь, что наше преимущество перед 1914–1917 годами — в более разумном правительстве и главе государства. И Путин, и правительство прислушиваются к социологическим службам – особенно насчет рейтинга президента.

Николая II социология не волновала, а еще не существовавшее слово «рейтинг» он наверняка счел бы недостойным внимания монарха – «хозяина земли русской». Но самое главное наше преимущество — у нас есть исторический опыт. Мы пережили смуту в 1905, 1917 и после перестройки – и мы не хотим пережить её еще раз.

Само общество помнит, в какую катастрофу его ввергла слабость власти – как раз накануне развала немецкой обороны, случившегося в 1918 году. Кроме того, в 1917 в Европе не было такой русофобии, как сейчас. Не делалось идиотских попыток наказать всю российскую элиту — сейчас же даже лояльных к Западу российских богачей и предпринимателей подвергли коллективному наказанию.

Возьмите хотя бы проблемы с отключением Западом России от сети банковских переводов SWIFT.

Те, кто оказался за границей, потеряли возможность посылать деньги домой. Тем нашим недовольным, кто остался в России, затруднен вывод денег за границу. Играет нам на руку и тот момент, что наша моральная правота очевидна: нынешний конфликт начала не Россия, его начал Европейский союз, с применением всех переданных Киеву видов оружия запретивший восточным регионам решать свою судьбу после «майданного» путча 2014 года.

Никто в России, вопреки ожиданиям США и ЕС, не завидует Украине. Не только из-за разрушений в ходе войны, но и благодаря тесным связям с родственниками на Украине в России существует консенсус: в Киеве правит режим, ввергший страну в гражданскую войну, а затем в конфликт с Россией.

Иван Солдатов