В чем состоит сверхспособность России?

«Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, с раскосыми и жадными очами!» Далеко не все в своем стремлении противопоставить Россию и Запад заходили так далеко, как это сделал Александр Блок в январе 1918 года. Но и спустя сто с лишним лет после смерти нашего прославленного поэта вопрос о месте нашей страны между Востоком и Западом по-прежнему остается одним из главных вопросов нашей политики. А в последние 35 лет рядом с ним маячит еще один сакраментальный вопрос: был ли неизбежным распад СССР? Стал ли этот распад результатом исторической случайности или исторической закономерности?

«Плуг и стремя: как Восток стал частью политической культуры России» — новая книга одного из самых оригинальных современных российских политических мыслителей, профессора и научного руководителя Центра европейских и международных исследований Высшей школы экономики Тимофея Бордачева формально посвящена событиям «давно минувших дел». Пролистывая ее, можно с легкостью натолкнуться на такие термины, как «черные клобуки», и на такие имена, как «князь Василько Ярополчич». Но при всем при этом у Тимофея Бордачева получилась книга не о нашем прошлом, а о нашем настоящем: о реальном месте нашей страны в треугольнике Запад — Россия — Восток.

— Тимофей, первая фраза вашей книги звучит так: «Россия не часть Запада или Востока». Частью чего же тогда, с вашей точки зрения, является Россия? Ведь не можем же мы быть полностью уникальными и самобытными?

— А почему не можем? Мы можем быть полностью уникальными и самобытными. Только для меня наша уникальность и самобытность — это не про народные костюмы, верования или еще что-то из мира идей, а про способность заимствовать, интегрировать в себя элементы других культур, не нарушая при этом собственную цивилизационную основу. В чем мы действительно отличаемся от всех, и на Западе, и на Востоке, так это в готовности идти по общему историческому пути с другими народами, не навязывая им свою культуру и ценности. Это наша сверхспособность, если хотите, совершенно уникальная по сравнению с другими крупными политическими цивилизациями.

— И как и почему мы, с вашей точки зрения, стали обладателями такой сверхспособности?

— Известно, что в основе всего в мире, и в политике особенно, лежит география. А она у России действительно отличается от Запада и Востока. Центр развития нашей государственности был исторически расположен в удалении от ранних центров культурной жизни в Западной Европе и Восточной Азии — в своем особом географическом ареале центра Евразии. Мы не являемся частью чего-то другого, какой-то большой политической цивилизации. Мы не являемся восточной окраиной Европы или западной окраиной Азии. Это предопределило развитие государства в России, одинаково непохожего на условный европейский или восточный образцы.

Русские с редким самопожертвованием и героизмом отстаивали всегда право идти своим путем. На мой взгляд, именно это является определяющим для того, как развивалась и развивается отечественная история. Но при этом мы не отгораживались от внешнего мира глухим забором и всегда все очень легко заимствовали. Так, в «Слове о полку Игореве» — а это, на минуточку, XII век — уже почти десяток тюркских слов. Да и потом мы никогда не стеснялись и не комплексовали по этому поводу — брать то, что полезно: слова, наряды или технические достижения. Мы всегда прагматично обогащали себя тем, что другие цивилизации могли дать. А вот когда нам начинали навязывать или пихать извне ненужное, тогда мы энергично этому сопротивлялись.

— Но объем этой энергии не всегда оказывался достаточным, правильно ведь? Как быть с убежденностью многих историков в том, что характер российских политических институтов определил период нашего пребывания под монголо-татарским игом?

— Да, действительно, довольно много авторов в России и за ее пределами считали и считают, что наши политические институты либо возникли под влиянием Золотой Орды, либо даже унаследованы от нее. Я, как и большинство российских историков, изучающих сейчас то время, придерживаюсь другой точки зрения. Она состоит в том, что русские общественные институты, княжеская власть и вече, развивались своим путем и под воздействием своей внутренней логики.

Длительное противостояние Русских земель и Ордынского государства, само собой, оказало влияние на политическую систему общества, которое больше 200 лет вело, по определению историка Александра Евгеньевича Преснякова, борьбу против «чужой и чуждой» ордынской власти. Именно в условиях этой борьбы единая русская государственность приобрела свой главный смысл военной организации. Однако возникшие в итоге институты централизованного государства ни в коем случае не были ордынскими.

— Очень приятная для нашего самоощущения точка зрения. Но вот можете ли вы ее как-то доказать?

— Легенда о том, что Московская Русь восприняла ордынскую политическую систему, это, с одной стороны, продукт стремления историков объяснить непохожесть России на Европу, а с другой — следствие влияния идей основоположников марксистского взгляда на историю России в том же столетии. Само понятие «иго», как мы знаем, вообще придумал в XV веке польский историк Ян Длугош, для того чтобы пообиднее нас задеть. На войне не всегда получалось — так оттягивались в изобретении мемов. А уже потом это слово у нас «зашло», в том числе и потому что оно помогало царизму и романтической литературе в первой половине XIX века рассказывать Европе, что мы за нее, неблагодарную, кровь веками тут проливали.

— Ну ладно, происхождение легенды вы объяснили. Но в какой степени она соответствует или не соответствует действительности?

— Опосредованное влияние Востока на развитие русской политической культуры шло через один процесс и одно явление. Процесс — только что затронутая нами тут борьба против Орды. Эта борьба действительно создала тот самый «отточенный московский меч», который потом меньше чем за 150 лет раздвинул пределы Русского государства до Тихого океана. Явление — огромное количество людей Востока, ставших на разных исторических этапах и в силу разных обстоятельств, или по своей воле или будучи нами завоеванными, частью России

Первые кочевники появляются на русской службе уже в XI веке и сразу становятся не наемниками, а частью военно-политической организации Киевской Руси. Летописец приводит пример, когда после смерти доброго князя Изяслава Мстиславича в 1154 году «плакала по нем вся Русская земля и все черные клобуки» (кочевники, жившие в пределах Русских земель). А уж после падения Большой Орды в начале XVI века и взятия Иваном Грозным Казани в 1552 году тысячи татар и представителей других народов бывшего ордынского государства вливаются в наш состав.

Так возникают в том числе те самые 17 процентов русской аристократии татарского или ногайского происхождения, про которые пишет Василий Осипович Ключевский. Другой замечательный пример. Во время Смутного времени сыновья хана Кучума, призвав казахов и джунгар, решили вернуть себе владения отца в Сибири. Эту попытку отбили уже сами сибирские татары, которые предпочли остаться частью России.

— А уверены ли вы, что все на Востоке согласятся с вашим тезисом о том, что Россия — это «и не Восток, и не Запад»? В Китае, как мне рассказывали знатоки этой страны, убеждены, что наша страна — это однозначно часть Запада.

— Книжка, о которой мы говорим сегодня, не о том, кто где в мире, в Китае, Париже или на островах Полинезии, нас кем считает. Она представляет собой попытку, основываясь на определенном историческом материале, самим разобраться в том, кто мы такие. Само собой, для китайцев Россия — Европа в культурном смысле. Почему «само собой»? Поскольку совершенно точно то, что Россия — это не Китай, не Азия, находящаяся две с половиной тысячи лет под идейным влиянием Поднебесной. Однако Россия не находится под культурным влиянием такого же цивилизационного центра Запада, Рима. Даже византийское влияние у нас приживалось с трудом. У нас всегда доминировало наше, самобытное. Я не большой специалист по Китаю. Но мне кажется, что там, как и на Западе, сильна привычка к тому, что мы, в России, как раз делать отказываемся — четко проводить цивилизационные границы, определять «своих» и «чужих» в культурном отношении.

Им, как и западникам, необходимо поставить каждого в понятную и простую «ячейку». Мы этого делать не стремимся. Русская политическая культура вообще не любит линейности в точном соответствии с поговоркой «прямо только вороны летают». Мне думается, что наше стремление избегать определенности, радикализма и резких решений, отсутствие склонности к тому, чтобы видеть все через идеологические линзы, это и есть настоящая, центральная евразийская политическая культура. А западноевропейская, ближневосточная или китайская — это уже крайности, как это часто бывает на географических окраинах.

— Но вот точно ли Запад для нас «окраина»? Почему же мы тогда в течение последних столетий так активно его изучали? Не потому ли, что мы всегда воспринимали Запад как «свой» и поэтому к нему тянулись?

— Как историк международных отношений и российской внешней политики я считаю, что Запад мы изучали потому, что он всегда представлял для нас опасность. Это логично — больше внимания уделять тому направлению, откуда может прийти беда. Поэтому-то, кстати говоря, было так трудно в свое время убедить всех в необходимости пресловутого «поворота на Восток»: там же угрозы не было никакой. НАТО оттуда не расширялось. Со времен Чингисхана ни одного вторжения в Русские земли с Востока не было.

А еще мы изучали Запад, потому что оттуда можно было получить не только нападение крестоносцев, но и много чего полезного для жизни, того, что Восток или Степь дать не могли. Железо высокого качества, ткани, даже древки для копий — все это мы закупали одно время в Европе. Запад мы изучали из прагматических соображений, чтобы понимать, как иметь с ним дело.

— Неужели нам не нужно было изучать Восток из тех же самых прагматических соображений? Нет ли причинно-следственной связи между тем, что в Древней Руси очень мало интересовались своими восточными соседями, и тем, что мы стали легкой добычей войск хана Батыя?

— Главная причина того, что монголы смогли нас так легко «снести», в том, что к их приходу средневековая русская государственность в силу внутренних причин вступила в период своего тяжелейшего кризиса. Но отчасти да, вы правы. Историки отмечают то, насколько недальновидной оказалась реакция русских правителей на первое появление монголов, когда мы столкнулись с ними в 1223 году на реке Калке. Замечательный советский историк Юрий Георгиевич Алексеев как раз отмечал в одной из своих книг: завоевание Чингисханом всего Кавказа и Крыма «осталось русским князьям неизвестным». Они ничего не знали о том, что творится в Евразийской степи дальше реки Волги.

Почему? Потому что они были не особо любознательными, привыкли к половцам как постоянным соседям и не интересовались их жизнью на Востоке. В течение 300 лет до этого воевать с нами приходило большое количество кочевников. Но потом многие из них становились «своими погаными», то есть язычниками в составе Руси. К ним привыкли. Настолько привыкли, что даже ждать не могли появления из Азии кого-то настолько сильного и, главное, непобедимого.

— А нет ли шансов на то, что история повторится и мы вновь проглядим угрозу с Востока?

— Мы, когда смотрим на карту, видим: современная Центральная Азия — это регион, совершенно не угрожающий России и, в принципе, неспособный такую угрозу представлять и в силу своих демографических показателей, и в силу своего геополитического положения. В смысле демографии скоро там рост прекратится. К этому добавятся серьезные проблемы с изменением климата, недостатком чистой воды и прочее. География у них тоже, мягко говоря, не украинская — Россия, Китай, Иран и Афганистан их окружают. Даже если сильно захотеть, то привезти туда что-нибудь для нас действительно опасное можно только через Каспий. Да и он мелеет.

Единственная серьезная опасность с той стороны — это если будет происходить социально-экономический коллапс, потоки беженцев и террористы. Показательный пример — трагические события в Казахстане в январе 2022 года. Там проявились особенности местной политической культуры, лихость определенная, свойственная нашим казахским друзьям. Но это, повторю, угроза совершенно не сопоставимая с тем, что мы видим на Западе. Никакого сравнения даже быть не может. Мы сейчас можем быть совершенно уверены, что военной угрозы в ее классическом понимании из Центральной Азии исходить не может. Точка.

— Точно точка? Рассказывая об уровне нашего прошлого «понимания» Востока, вы приводите поразительную цитату известного ученого ХIX века Василия Григорьева: «Мы вообразили, что киргизы тождественны этнографически с нашими поволжскими татарами, и поэтому 120 лет всю переписку с ними вели на татарском языке в полной уверенности, что относимся к киргизам на их родном наречии». Вы уверены, что сейчас в этом плане у нас лучше?

— Сейчас точно получше, особенно если речь идет о Китае, Корее, Японии, арабском мире или другом «очевидном Востоке». В России невероятное количество прекрасных специалистов по этим регионам и народам, специалистов разных поколений, много молодежи, я сам это вижу, работая в университете. Хуже у нас обстоит с пониманием как раз того Востока, политике в отношении которого посвящены третья и четвертая части моей новой книги: Казахстан и Средняя Азия. Мы плохо знаем языки народов этого региона. И понятно почему — они там все так или иначе говорят по-русски. Другая прагматичная причина — бизнес. Казахстан и Средняя Азия — маленькие страны по мировым масштабам, маленькие рынки. Климат так себе, туристическая привлекательность несравнимо меньше, чем у Турции, Египта или Таиланда. Совокупное население всего региона около 90 миллионов. Это меньше, чем в одном Вьетнаме, например.

— Получается, что чем ближе к нам Восток, тем хуже мы его знаем и понимаем?

— Так происходит еще и потому, что нам все еще сложно воспринимать отношения с этими странами как по-настоящему международные — как отношения пусть и дружественных, но все же чужих друг другу государств. И вот тут мы видим удивительный пример преемственности с эпохой, про которую рассуждает Григорьев. Народы Казахстана и Средней Азии с самого начала были для нас, если можно так выразиться, «продолжением Поволжья» — ближайшей родней тех восточных народов, тех «служивых татар» Москвы XV–XVII веков, которые шли с нами вместе по историческому пути.

И нам было невдомек, что это совершенно отличные от нас или мусульманских народов России цивилизации. Туркестан, особенно его южная часть, — это ареал огромной цивилизации, намного более древней, чем не только Россия, но и Запад, видевшей основание Персидской империи Ахеменидов и походы Александра Македонского.

— Судя по вашей жесткой критике советского опыта государственного строительства в Центральной Азии, особенно невдомек нам это было именно в те времена. Но если этот опыт был столь неудачным, то почему же республики из этого региона так не хотели распада СССР в 1991 году? Только ли в финансовых вливаниях из центра здесь дело?

— Я бы не сказал, что я «жестко критикую» этот опыт. Я скорее оцениваю его с точки зрения того, как политика того периода была взаимосвязана с российской историей отношений на «ближайшем Востоке». Исторически Россия стремилась отрывать элиту завоеванных восточных территорий от земли и делать ее частью общегосударственного правящего сословия. Большевики это разрушили и создали в Казахстане и Средней Азии элиты, для которых власть на местах была важнее присутствия в Москве. Исторически Россия сохраняла лучшее в центре: образование, науку, экономику — все. Так делалось просто потому, что есть Центр, есть Россия. Большевики создали на национальных окраинах свои академии наук, свои прекрасные университеты и так далее. Советская власть, если мы говорим о Казахстане и Средней Азии, все 70 лет только этим и занималась — готовила эти народы к национальной и государственной независимости от России. Вот что она сделала — разобрала по кирпичику то, что строили столетия до нее.

Почему же тогда эти народы не хотели выходить из СССР? Об этом, в значительной части, четвертая глава книжки: им было в СССР комфортно. Опыт советской политики в Казахстане и Средней Азии был удачным, но удачным именно для этих прекрасных народов, а не с точки зрения продолжения российской государственности на этом огромном пространстве. Поэтому-то наши друзья из того региона и не хотели распада СССР: для них там все было сделано очень качественно. От них особо ничего не требовали, элитам позволялось укреплять свою власть на местах, расставлять, как в Казахстане, братьев местных вождей на должности руководителей республиканской Академии наук. Так что дело в основном было не только в финансах.

— И что же тогда было самым главным фактором, с вашей точки зрения?

— В составе СССР Казахстан и Средняя Азия были под защитой огромного могущественного государства, одновременно обладая при этом высокой степенью самостоятельности в принятии решений на местах. Тем более что древние традиции государственности делали позиции правящих элит намного более прочными, чем в европейской части СССР.

В целом СССР смог укрепить государственность Казахстана и республик Средней Азии, поставить ее на твердую основу. В одной из глав книги приводится история о том, как в 1920–30-е годы советские специалисты спасали восточный минарет медресе Улугбека в Самарканде. Он был готов упасть, усталость материала за века накопилась. Но было разработано уникальное инженерное решение: минарет оторвали от фундамента, залили основу бетоном и фактически «воткнули» обратно. В политике фактически произошло то же самое: укрепили основу на века, но сохранили при этом все «здание», весь комплекс политической культуры этих народов, практически без изменений. Зачем им было бы выходить из СССР?

Да и вообще, СССР, как мы знаем, «снесла» Россия, российская элита. Но это уже про нас, а не про народы Казахстана и Средней Азии. Хотя и книжка про нас тоже. Нам очень важно понимать, что пошло не так в отношениях России и этой части «ближайшего Востока» при СССР.

— Описывая опыт пребывания Казахстана и Средней Азии в составе СССР, вы приходите к следующему выводу: «абстрактные категории не работают, и такие красивые лозунги, как «дружба народов», имеют очень ограниченное применение, оборачиваясь потом еще бóльшими проблемами». Что конкретно вы имеете в виду?

— Государственное единство, самоотождествление людей с огромной страной, в СССР было основано на идеологических категориях, а не на прагматичном интересе или понятном смысле общего движения по историческому пути. Но если «дружба народов» не подкрепляется единством интересов элиты — в самом широком смысле этого слова, — то элита начинает эту «дружбу народов» подрывать в своих интересах.

Исторически Россия делала так: военная аристократия новых народов после включения их в состав нашей государственности становилась частью общей военной аристократии, шла воевать за великого князя или потом царя. В 1552 году Иван Грозный берет Казань. А уже в 1558 году до четверти русского войска, которое вторгается в Ливонию, составляют татары и другие народы Поволжья. Так вот, в СССР лозунги были про единство. А практическая политика создавала все больше основы для разделения.

— Давайте попробуем поиграть в альтернативную историю. Допустим, в 1991 году Советский Союз не развалился бы. Смог бы он просуществовать еще несколько десятилетий, учитывая демографический взрыв в Центральной Азии и демографический кризис в европейской части бывшего СССР?

— Надо признать, что со времен Владимира Святого важнейшая причина того, что мы особенно не боялись сближаться с восточными народами, была в многочисленности русского народа. Известная цифра, которую приводит Лев Николаевич Гумилев: в эпоху расцвета половецкой орды ее численность была порядка полумиллиона, а население русских земель — около 5 миллионов. Другое дело, что в силу особенностей хозяйственной деятельности кочевники могли выставить намного больше воинов. Но страха поглощения, как у славян на Балканах, где некоторые даже стали мусульманами, у нас не было никогда. Мы поэтому-то и не знаем примеров массового перехода русских в другие религии и сообщества: за нашей спиной всегда огромная Россия. Но мы все равно всегда очень чутко относились к этому вопросу.

Созданный советской властью демографический бум в Казахстане и Средней Азии стал — в какой-то степени — причиной той легкости, с которой Россия от них отказалась в 1991 году. Одновременно с увеличением демографии у СССР денег бы не прибавлялось. Наоборот, давление со стороны и Запада, и Китая вело бы к сокращению социальных расходов. Это значило бы, что в растущем по численности населения регионе росли бы проблемы бедности. А вместе с ними росло бы и стремление людей искать справедливость и утешение в религии, часто ее радикальных формах, особенно с учетом соседства Афганистана, Ирана, а за ними и Ближнего Востока. Арабские монархии Залива видели в СССР зло, с которым нужно бороться, и потенциальная нестабильность в Казахстане и Средней Азии получила бы подпитку из-за рубежа.

— То есть, с вашей точки зрения, Советский Союз в любом случае был бы не жилец?

— Да, уйти — после всего того, что создала там советская власть, — все равно пришлось бы. Но с огромной кровью, я думаю. Повторю: местные элиты стали местными — они держались не за Москву, а за свое положение на местах. Это стало объективным продуктом развития СССР как исторического этапа развития России на протяжении всего XX века. Могла ли местная элита стать общей? Шансы были, я считаю, но небольшие. Во-первых, советская власть к этому не стремилась — в 1970–1980-е годы количество выходцев из Казахстана и Средней Азии в руководящих органах СССР было ничтожно малым. Во-вторых, по сравнению с предшествовавшими веками российской государственности не было объединяющей угрозы, против которой можно было бы вместе воевать. Ядерная эпоха «отменила» войну между великими ядерными державами. А локальные конфликты единства сил и помыслов не требовали. И если не было такого единства, то не могло возникнуть и общей единой элиты.

— Вопрос уже не про советское прошлое, а про настоящее России как многонационального государства: если «красивые лозунги» про «дружбу народов» не работают, то что тогда работает?

— Четкое понимание основы нашего политического — военно-политического на самом деле — единства, при полном уважении культурного многообразия. Попробую расшифровать эту мысль при помощи исторического примера: в 1155 году войско Юрия Долгорукого, в состав которого входили упомянутые выше «черные клобуки», побеждает половцев. Вскоре после сражения русский князь принимает решение начинать с половцами переговоры и отпустить в связи с этим их пленников. И вот вожди «черных клобуков» приходят к нему и возражают против такого решения, говоря: «Мы умираем за русскую землю с твоим сыном и головы свои складываем за твою честь. А пленники — это наша добыча». Князь придумывает с ними компромиссное решение.

И вот это мне и представляется главным: никто не сомневается, что мы делаем: сражаемся «за русскую землю». Не за деньги, поскольку эти степняки отнюдь не наемники — у них общие с русскими жизненные интересы. Как один народ, как равные («с твоим сыном») и за одно общее государство — в Средние века фигура правителя была олицетворением государства, кочевники «головы свои складывают за честь» князя, то есть за престиж государства. Но «пленники — это наша добыча», не надо нас всех под одну гребенку. Россия — это не плавильный котел и тем более не европейское национальное государство, которое стремится к полному единообразию. Летописец XII века был очень образованным русским человеком, и здесь я вижу формулу нашего единства и смысла совместного движения по историческому пути.

— В самом конце вашей книги вы замечаете: «Движение в сторону автаркии и национализма может выглядеть привлекательным… но одновременно содержит высокую вероятность утратить стратегическое мышление и замкнуться в себе». С вашей точки зрения, грозит ли современной России такая опасность?

— Мне кажется, что это невозможно. По своему территориальному устройству Россия может существовать только как многообразное общество — чересполосица проживания разных народов у нас очень сильно выражена. Но это сочетается с необходимостью очень сильного единого центра. А внутреннее разнообразие, отсутствие «плавильного котла» или стремления привести всех к общему знаменателю, делает неизбежной внешнюю открытость. Мы постоянно получаем извне впечатления и знания: способность не видеть себя «райским садом», которому ничего вокруг неинтересно, у нас в крови.

В этом, кстати, фундаментальное отличие России от великой державы прошлого, с которой нас многое связывает, — Византии. При всем своем политическом и культурном величии, способности выживать в окружении сильных врагов на протяжении тысячи лет Византийская империя и ее элиты были закрытыми: очень свысока смотрели на других, берегли свое античное наследие и религиозную уникальность. И именно поэтому они всегда были в оборонительной позиции и в итоге погибли.

Россия сохраняет — и сохранит — свой кругозор потому, что нам несвойственно считать себя самодостаточными. Другой пример — это американцы. Они вроде и принимают к себе все культуры, но стремятся «переплавить» их всех, да и живут на острове, вдалеке от других очагов цивилизации. Мы же находимся в центре огромной Евразии. Иными словами, открытость миру является синонимом российской цивилизации и условием ее существования. Если бы автаркия и этнический национализм восторжествовали, то говорить о существовании России уже бы не пришлось.

Михаил Ростовский