Пора тайных соглашений прошла: почему "Ялту" больше не повторить

СМИ и общественность продолжают разбирать «дизельную сделку» России и США. Для Трампа это вопрос внутренней повестки — снижение цен на топливо перед выборами, но для Киева и Брюсселя это выглядит как обрушение прежней линии на изоляцию России. Появление сообщений о приостановке военной помощи для Киева со стороны США лишь активизировали обсуждение «украинского вопроса».

В Россию спустя долго время снова прибыл переговорщик США Стив Уиткофф. Встреча в Санкт-Петербурге с президентом Владимиром Путиным позволила согласовать новый этап трёхсторонних консультаций с участием США и Украины, которые намечены на середину ноября. Показательно, что на этот раз переговоры идут не вокруг «поражения России», а вокруг условий сделки — и именно это вызывает тревогу в европейских столицах.

Сама Европа очередной этап переговорного процесса встречает в условиях внутренней дестабилизации. Во Франции массовые протесты вылились в погромы и столкновения с полицией: по данным МВД, в акциях участвовали сотни тысяч человек, были сожжены муниципальные здания, разграблены магазины, более тысячи задержанных. В Италии протесты студентов и фермеров также переросли в беспорядки в Милане, Турине и Болонье.

Таким образом, к переговорному процессу стороны подошли в новой конфигурации — дизельная сделка, союз России и США по экономической линии и одновременный рост протестной волны в Европе. Мы в беседе с политологом, заместителем редактора отдела международной политики «Комсомольской правды» Дмитрием Бабичем обсудили, чего ждать от такой расстановки сил, и что нужно делать Москве для перелома ситуации по украинскому вопросу.

— Дмитрий Олегович, в очередной раз мы наблюдаем активизацию переговорного процесса, но теперь в новой расстановке. Насколько, по вашему мнению, такая конфигурация сил позволит к чему-то прийти?

— Сейчас мир на Украине — это центральный вопрос мировой политики, и я с удовольствием выскажу то немногое, что знаю на эту тему. При этом, сразу оговорюсь: исхода того, что происходит, точно не знает никто. Любой, кто скажет «я точно знаю, что у Трампа получится» или, наоборот, «не получится», — сродни «эксперту», который угадывает курс валют: может и попасть, но это будет случайностью.

Но есть ряд факторов, которые вызывают у меня пессимизм. К сожалению, пока что у России не сложилось убедительного для мирового общественного мнения нарратива о происходящем. Слово «нарратив» у нас не любят — иностранное, но я его употреблю и сразу объясню, что имею в виду под словом «нарратив».

Ленин говорил, что идеи становятся силой, когда овладевают массами. Это было в начале XX века, а сейчас «идеи» массам кажутся уж слишком сложными: «идея» претендует на научность, а науки нынче очень усложнены. Массам нужны упрощённые схемы понимания ситуации — вот это и есть нарративы. То есть «краткие рассказы» в переводе с французского.

Грубо говоря, чтобы убедить человека пойти на дорогую операцию, ему не объясняют сложную биологию, ему говорят: нужно убрать такую-то опухоль, иначе ты умрёшь. Вот это и есть смысл нарратива. К сожалению, наши противники по нарративам очень долго выигрывали и выигрывают сейчас. Нарратив «Россия всегда хотела завоевать бывший СССР, а потом Европу» внедряется в сознание европейцев.

— Можно ли сказать, что ситуативный союз России и США как-то изменил расстановку сил, и что сейчас происходит в политической плоскости?

— С одной стороны, вроде бы Путину и Трампу удалось пойти на экономическую сделку по дизелю, которую люди правильно или неправильно связывают с войной на Украине. Вроде бы нам удалось убедить Трампа, что это нужно, что это «вопрос выживания» США. Трамп злится, что может, как ему кажется, проиграть выборы из-за высоких цен на бензин и дизель. В ответ на это и была предложена такая схема.

В ней есть плюсы: Трамп — важная фигура, его мнение и ощущения важны. Но наши противники используют наш ход против нас самих, строя очень невыгодный нам нарратив: «Жадный Трамп подкуплен Путиным», «Трамп за деньги продал Путину Украину».

Этот нарратив транслируется по всем газетам, телеканалам, радиостанциям. Это очень эффективно работает, поскольку нарратив простой и опирается на частичную правду — Трамп и вправду алчен. Наши враги стараются, проиграв в материальном, выиграть в идеологическом — убедить людей по всей планете в нашей неправоте и своей правоте.

То же самое было с началом специальной военной операции. С одной стороны, мы понимаем, что Донбасс страдал и что надо было как-то его защищать: одни слова не могли облегчить жизнь его жителей, надо было действовать. С другой стороны, наши противники выдали нарратив «Путин напал на Украину в феврале 2022 года», «посмотрите на список потерь до этого дня и после». Очень удачный для них нарратив.

Потом они накрутили его ещё сильнее: «Путин не остановится на Украине, поставив её под контроль, он дальше нападёт на страны Европы и будет ставить их одну за другой под свой контроль». Всё это — очевидная неправда: у России нет ни возможности, ни, самое главное, желания ставить чужие страны под свой контроль.

Но, начиная спецоперацию, нам надо было учитывать, что такой нарратив неизбежно возникнет. И он нам очень дорого обходится, потому что в итоге вся военная промышленность Европы работает на Украину. Огромную роль в этом играет этот самый нарратив.

Вы правы: сейчас мы наблюдаем конфликт по линии связки Россия–Трамп против связки Европа–Зеленский. Наши враги выжимают максимум в пропагандистском смысле.

— Что в таком информационном противостоянии следует делать нам?

— Вместо обвинений в адрес «всех англосаксов» нам надо было продавливать нарратив, что в обострении виноват Зеленский, потому что Трамп попросил его приостановить удары по российским НПЗ, а Зеленский этого не сделал. А ведь, если говорить словами героя «Горе от ума»: невелика услуга была бы. Но Зеленский на неё не пошёл.

Наша проблема ещё и в скорости реакции. Конечно, наше дело правое, но наши журналисты, прежде всего, слушают начальство и без отмашки ничего не делают. В итоге наши нарративы часто запаздывают и оказываются неубедительными, потому что их прорабатывают люди, которые, как мне кажется, не очень хорошего мнения о российском народе, да и о роде человеческом в целом.

Они предлагают нарративы популистского, примитивного свойства. Например, «во всём виновата британская разведка», «Британия всегда ненавидела Россию», «Зеленский — агент Британии».

Да, за этим стоит определённая правда: британская внешняя политика и пресса последние 30 лет очень враждебны России. И российский народ, который надеялся на дружбу с Британией (а у нас есть давняя традиция восхищения британской литературой, искусством, стилем жизни) чувствует себя обиженным, как человек с неразделённой любовью.

Но сам по себе этот нарратив примитивен и не отражает всей правды. Против нас не Британия, а идеология, которая стремится переформатировать весь мир. Эта идеология победила в Евросоюзе, а в США ей бросил вызов Трамп. Причём бросил не с позиции чего-то более совершенного, а с позиции «давайте вернёмся в хорошие времена, в 50-е годы». Напомним, тогда больше половины мирового валового продукта производилось в США, а почти всё самое лучшее в мире производилось в Америке.

Трампизм — это мощный протест против действительно неправильной и очень агрессивной ультралиберальной идеологии. Но я не вижу, как этот импульс может победить: ведь на самом деле алчность и цинизм Трампа — это тоже отрицание христианских ценностей. Пусть и вступившее в конфликт с ультралиберальным отрицанием этих ценностей.

— Но ведь помимо нарративов есть ещё и реальность. Мы снова видим горящие машины и разбитые витрины магазинов в Париже и других европейских городах. Что происходит в Европе?

— Мы наблюдаем самый настоящий экономический и политический кризис, связанный с ошибочностью, с сектантским характером ультралиберальной идеологии, которая властвует в Евросоюзе. Сначала эта система мышления провозгласила свою монополию в идейной сфере — в партийной жизни, в масс-медиа и в искусстве.

Потом эта идеология захватила и внешнюю политику, доведя дело до крупных ссор с Россией, Китаем, Ираном. А потом естественным образом та же монополия стала вводиться и в экономике: малый бизнес в ЕС затрещал под прессом бюрократии и безумных экологических стандартов. На плаву остались только крупные транснациональные монополии, да и они пострадали из-за потери природных ресурсов России и дешёвой китайской рабочей силы.

Именно эта идеология вызвала провал и в миграционной политике: оказалось, что мультикультурализм не работает. Он предполагал, что отказ европейских народов от своей традиционной культуры, ценностей и христианства в целом приведёт к миру и благоденствию, к прекрасному сосуществованию с представителями других цивилизаций, завезённых в Европу.

А оказалось, что нет: представители этих цивилизаций (по крайней мере, их молодая часть), презирают европейцев, которые бросили на произвол судьбы свою культуру, церковь, традиции. Наложившись на монополию (а значит — на спад) в экономике все эти провалы вызвали нынешний ультралевый протест в Европе.

А началось всё с того, что ультралиберализм как идеология делает ставку на монополию, объявляет себя единственной правильной системой мысли. Все остальные варианты мышления — не только и вправду утопичный коммунизм, но и социал-демократия, и кейнсианские решения для экономики — прогоняются, утверждаются только нормы ультралиберализма. А где монополия на идеологию, там, повторяю, будет монополия и в экономике: мы видим одни и те же лица во главе крупнейших компаний и в политике.

Эта же идеология может произвести «возгонку» прежде мало известного человека, который вдруг оказывается на вершине, если он верен этой идеологии. Так это было с Макроном. В 2016 году мало кому известный замминистра взлетает в президенты благодаря работе СМИ и приёму, который россияне прекрасно знают: против Макрона выставили пугающего людей, якобы «фашистского» кандидата.

Вот как это было: ещё в 2016 году против Макрона во втором туре в гонке оставили Марин Ле Пен, которой создали образ фашистки, ксенофобки и просто опасной дурочки, которая может привести страну к страшной беде. В итоге непрофессиональный Макрон стал президентом.

Сейчас во Франции, очевидно, собираются разыграть ту же партию в пользу Рафаэля Глюксмана — крайне антироссийского политика, который работал на Украине, был женат на грузинской полит-даме Эке Згуладзе (любимице Саакашвили), перестраивавшей полицию в Грузии и на Украине и задержанной в итоге с четырьмя миллионами долларов в сумочке в аэропорту Борисполь. Тогда Глюксман развёлся со ставшей ему ненужной Згуладзе. Так вот, сейчас во Франции идёт возгонка и накачивание уже его фигуры.

Почему Глюксман? Макрон не имеет права идти на третий срок, должен сложить полномочия. И теперь накачивается абсолютное его подобие — Глюксман, тоже до недавнего времени никому не известный политический деятель. Если он выйдет во втором туре против Марин Ле Пен, повторится та же история, что и с Макроном против «фашистки». То есть 90% французских СМИ будут говорить, что Марин Ле Пен опасная фашистка, дочь фашиста. Всюду будет слышен призыв: не допустите фашизма во Франции, — и Глюксман вполне может стать президентом.

— У кого, по вашему мнению, больше шансов выиграть в этом противостоянии?

— Кто выиграет, я не берусь предсказать. Мне бы хотелось, чтобы выиграла сторона, которую представляют Путин и Трамп. При всех недостатках Трампа, он предлагает хоть какой-то компромисс: пусть в виде сделки, но это шанс на мир. Нарративы Европы и Зеленского предлагают только «поражение России», то есть войну без конца.

Эту формулу ультралибералам удалось продать европейцам через два нарратива. Первый — ужасный, но очень понятный: «Путин напал на Украину, и если у него получится взять её под контроль, он будет захватывать другие европейские страны».

И второй, который вовсю толкается в течение двух недель: «Трамп получил от Путина взятку в виде дизеля и за эту взятку пытается отдать Путину Украину». По этим нарративам идёт мобилизация всех оборонных возможностей Европы.

Политика «пушки вместо масла» заставляет людей бороться за существование. Вы уже видите протесты во Франции. Так вот, вполне возможно, будут куда более мощные протесты в Италии, потому что во Франции молодёжная безработица 21%, а в Италии — 22%, причём уже много лет. Основания для недовольства у европейцев есть.

— Можно ли сказать, что впервые за долгое время нам удалось изменить баланс в имеющейся расстановке сил по части украинского вопроса?

— У меня складывается ощущение, что Зеленский с европейцами надеялись на то, что ни Трамп, ни Маск не осуществят угрозу, которая официально не озвучивалась, но видна, — они надеялись, что те не решатся серьёзно ограничить услуги Starlink и Starshield, а заодно и весь бизнес с предоставлением американских разведданных украинской армии.

Тем не менее, Трамп и Маск показали, что могут это сделать. Может быть, ненадолго, на несколько дней, но они это сделали, и эффект был. Этого европейцы не ожидали: они недооценили решимость Трампа и решимость Маска.

У меня складывается впечатление, что Трамп не понимает, какая идеология работает против него. Он просто живёт во времена своей молодости 50—60-х годов, когда этой идеологии ультралиберализма ещё не было. И действует как жёсткий бизнесмен, называя своих идеологических врагов по профессиям: мол, «против меня все масс-медиа», «против меня весь Голливуд». Как будто главное — это профессия, а не идеи человека, не его убеждения…

Маск же, мне кажется, поумнее. Он понимает все опасности этой идеологии. Он всюду старается ей противодействовать: например, поддерживал «Альтернативу для Германии», когда они хорошо выступили на выборах осенью прошлого года. Он пытался саботировать призывы европейцев к тотальной войне с Россией, когда первое время сопротивлялся ударам по Крыму.

Это не потому, что Маск так любит Россию или является этаким великим гуманистом. Просто он умный человек и понимает, чем грозит победа людей, которые стоят у власти в Евросоюзе. А заодно и помогающих им технофашистов из таких фирм, как Palantir.

Технофашистов, полностью поддерживающих Евросоюз за силовое решение проблемы с Россией. Маск, как умный человек, спасая, в том числе свой бизнес, насколько это было возможно для него без серьёзных последствий, сопротивлялся этому. Правда, и он не может пойти против власти: мы видим последний приказ ему со стороны Трампа — продолжить поддержку украинских ударов своими спутниковыми системами.

— Как вы можете оценить перспективы разрешения украинского вопроса, и какие факторы на это могут повлиять на текущем этапе?

— Поддержанный нами мирный процесс могут подвести две вещи. Во-первых, непонимание Трампом сущности российско-украинского конфликта. Трамп думает, что это просто бизнес-конфликт: две стороны поссорились из-за земли, из-за недвижимости. Поэтому он и отправил улаживать его своих друзей, агентов по недвижимости.

Кушнер и Уиткофф ведут дипломатию по той же схеме, по какой раньше улаживали конфликты поссорившихся из-за земли бизнесменов: слабому говорят — ты слабее, пойди на уступки, сильному — ты и так победил, будь великодушен, не бери всё. В бизнесе это работает: «супротивники» подходят к среднему решению.

Но мне кажется, и вы можете согласиться или нет, что конфликт на Украине — это не ссора из-за недвижимости. Это даже не битва за землю. Это конфликт ценностный: решается, куда будет двигаться наша часть мира, да и в целом человеческая цивилизация. Украина присоединилась к идеологии, которую разделяет Евросоюз и так называемые либералы в США: давайте менять человека, давайте менять семью. Где тут может быть бизнес-компромисс, привычный для Трампа?

Второй момент — наш президент Путин очень любит сделки «один на один». Сделки, достигнутые без учёта общественного мнения, без учёта того, как отнесутся к ним СМИ и политические партии. Идеал Путина — это соглашение сильных людей, держащих слово. Такова традиция России: Николай Первый не любил французскую конституционную монархию, но уважал Голландскую республику. Почему? Потому что во Франции власть короля была нестабильной, его слово легко аннулировала революция 1848 года. А вот республика Нидерландов хоть и без короля, но существовала несколько веков.

Есть примеры, когда любимая Путиным кулуарная политика спасала человечество. Например, Ялтинское соглашение, в котором были и тайные элементы и которое не особенно учитывало мнение Польши и других восточноевропейских стран, чья судьба решалась в Ялте, дало Европе 70 лет мира. При всех таких недостатках именно оно помогло сохранить мир в Европе, учитывая интересы и Запада, и России, их баланс. Похоже, Путин хочет повторить этот успех, сделать новое Ялтинское соглашение, поэтому он откликнулся на просьбу Трампа о встрече Америка — Китай — Россия.

Но у меня такое ощущение, что пора тайных соглашений прошла. В современном мире очень редко что удаётся сохранить в тайне, очень редко политикам удаётся выполнить конфиденциально достигнутое соглашение. Путин хочет юридических гарантий от Евросоюза и Киева, а это значит — парламентские голосования, подписи, документы — словом, публичность. Информация просачивается, и общественное мнение, как бы того ни хотели избежать политики, влияет на события.

Поэтому договориться в узком кругу, как хотел бы Путин, может и не удаться. Но нам надо учиться работать с общественным мнением, с не всегда приятными людьми. Мы пытались, но это не очень получилось именно из-за того, что нам противостояла эта идеология. Но это не значит, что не надо учиться и пытаться работать новыми методами.

Пример того, что пора тайных соглашений прошла: после Кубинского (Карибского) кризиса 1962 года американцы убрали ракеты из Турции, как требовал Хрущёв, но сделали это не сразу и не объявляя своему населению — Кеннеди это сделал. Сейчас такую тайную операцию провести было бы просто невозможно.

Эти два фактора — непонимание Трампом российско-украинского конфликта и склонность Путина к личным доверительным соглашениям — ставят под вопрос наш успех. Но в целом я надеюсь, что успех будет достигнут, потому что это единственный путь прекращения войны. Это именно компромисс — с учётом основных требований России, как более сильной и исторически более правой стороны в этом конфликте.

Иван Солдатов