Европа задыхается от цен, Россия страдает от дефицита
Европа готовится к зимнему кризису на фоне дефицита газа и рекордного роста цен, а Россия столкнулась с двадцатилетним минимумом переработки нефти из-за массированных ударов по НПЗ.
The Financial Times сообщает, что цены на сжиженный природный газ в Европе взлетели до максимума с января 2023 года — покупатели платят 22,83 доллара за 1 млн британских тепловых единиц, что более чем вдвое превышает цену годичной давности. Рынки газа пострадали даже сильнее, чем нефтяные, хотя сокращение поставок СПГ с Ближнего Востока из-за проблем в Ормузском проливе ударило по всем импортёрам.
Европа оказалась в особенно уязвимом положении: запасы газа до начала конфликта в Иране были ниже обычного уровня, а заполненность немецких хранилищ составляет лишь 50% при целевом показателе 80% к 1 ноября. Темпы закачки в августе упали до 3 ТВт-ч в сутки против 3,6 ТВт-ч годом ранее.
Параллельно с этим большие издержки несёт Россия. Bloomberg утверждает, что Украина в августе нанесла по российским НПЗ рекордное число ударов — не менее 21. Под атаки попали четыре из десяти крупнейших заводов, в том числе NORSI — второй по величине производитель бензина в России и четвёртый по объёмам переработки НПЗ, который остановил переработку после удара 26 августа.
По данным EA Analytics, объёмы нефтепереработки в РФ упали до примерно 3,8 млн баррелей в сутки — почти до минимального уровня за более чем два десятилетия, тогда как в обычный летний сезон этот показатель составлял 5,3—5,5 млн баррелей. В результате производство бензина и его поставки на внутренний рынок за первые три недели августа сократились почти на 20% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года.
Дефицит топлива заметен в Москве и Подмосковье: в десятках регионов действует нормирование, на независимых АЗС бензин при наличии может стоить около 100 рублей за литр против менее, чем 80 рублей на заправках крупных компаний. В сентябре аналитики ожидают восстановления переработки до 4,2 млн баррелей в сутки, однако предупреждают, что риски снижения останутся, если интенсивность ударов сохранится
Таким образом, Россия и Европа, как основные противоборствующие стороны в украинском конфликте входят в осень с серьёзными проблемами, связанными с топливными дефицитами. Насколько эти вызовы критичны для каждой из сторон, а также перспективы их усугубления мы обсудили в беседе с ведущим аналитиком Фонда национальной энергетической безопасности, экспертом Финансового университета при Правительстве РФ Игорем Юшковым.
— Игорь Валерьевич, насколько в Европе ощущается энергетический кризис, о котором пишет FT? И как это соседствует с воинственной риторикой, увеличением военного производства на фоне заявлений о подготовке к открытому конфликту с Россией?
— Цены на газ на спотовом рынке сейчас составляют примерно 800 долларов за тысячу кубометров, тогда как в прошлом году в это время было около 400, то есть рост в два раза. Это значительно выше средних значений за последние 10 лет.
В доковидный период при нормальной ситуации на европейском газовом рынке средние годовые цены держались на уровне 30—50 долларов за тысячу кубов. Текущие 800 долларов — это, безусловно, ненормально, но такой перманентный энергетический кризис длится уже давно.
Сейчас он вызван тем, что СПГ не поступает из Ближнего Востока, в частности из Катара, который является третьим производителем СПГ в мире. Кроме того, европейцы отказались от российского газа — сейчас функционирует только газопровод «Турецкий поток», и они продолжают считать, что обойдутся без российского СПГ, хотя Россия — второй по объёму поставщик СПГ на европейский рынок.
Важным фактором нервозности стали низкие остатки газа в подземных хранилищах: компании долгое время рассчитывали, что перекрытие Ормузского пролива закончится, Катар вернётся на мировой рынок, цены упадут, и тогда можно будет закупать газ. Так они думали месяц, два, три, четыре, и с марта продолжают в том же духе, опасаясь, что если закупить газ летом по высоким ценам, то зимой они окажутся ниже, и компания понесёт убытки.
Для европейской экономики это оборачивается, прежде всего, страданиями промышленного сектора. Однако для России в контексте потенциальной конфликтности ситуация выгодна. Если Европа открыто заявляет о возрождении ВПК и подготовке к военному конфликту с Россией к 2030 году, то России выгодно, чтобы на каждую единицу произведённого вооружения тратилось больше средств. Вся продукция ВПК является крайне энергоёмкой.
— То есть мы бесспорно выигрываем от этой ситуации?
— Оборонно-промышленный комплекс — это энергоёмкая промышленность, и чем дороже энергия, тем меньше вооружений можно выпустить на ту же сумму. России выгодно сохранение высоких цен на энергоносители в Европе, тем более что европейцы не собираются отказываться от антироссийской риторики, а нынешний состав Еврокомиссии готов бороться с Россией даже в ущерб собственной экономике.
Металлургия, химическая промышленность — всё, что задействовано в ВПК, потребляет много энергии и газа. В краткосрочной перспективе нам выгодно сохранение высоких цен. Поставки при этом не увеличатся, даже если цены снизятся, — мы поставляем ровно столько, сколько поставляем, значит, лучше делать это по более высоким ценам.
Однако в долгосрочной перспективе, если предположить изменение отношений между Россией и Европой и возобновление закупок российского газа и работы газопроводов, деиндустриализация Европы была бы для России невыгодна. От высоких цен падает потребление, европейские отрасли, ориентированные на мировой рынок, становятся неконкурентоспособными.
В Европе газ стоит 800 долларов за тысячу кубов, а в США — 200—250 долларов. Товары, произведённые в США, оказываются более конкурентоспособными на глобальном рынке, себестоимость европейских товаров повышается, и это ведёт к деиндустриализации. Аналогично тому, как в середине 2021 — середине 2023 годов сверхвысокие цены вызвали волну деиндустриализации, сейчас мы видим перманентное сокращение потребления в промышленном секторе Европы, что позволяет рынку балансироваться.
— Новые удары ВСУ спровоцировали вторую волну топливного кризиса в России. Как этот фактор сказывается на нашей экономике? С какого рода проблемами мы уже столкнулись, и с какими ещё придётся столкнуться?
— Сокращение нефтепереработки создаёт проблемы для российской экономики и общества. Наблюдается дефицит, цены растут, хотя влияние на инфляцию не стоит преувеличивать.
Доля стоимости перевозок в себестоимости товаров, например хлеба, невелика, поэтому переоценивать их значение для инфляции не следует. Однако проблема существует — это дополнительное напряжение для сельского хозяйства и риски.
В основном топливный дефицит порождает социальное недовольство. Экономический эффект безусловно негативный, тем более что компании по ремонту НПЗ хотят перенести дополнительные затраты в стоимость топлива. При этом на заправках вертикально интегрированных компаний радикального повышения цен не видно, значительный рост наблюдается на независимых заправках.
Для нас это негативно, но радикального ущерба для всей экономики пока нет — это скорее проблема общего характера. Что касается перспектив: если удары продолжатся, проблемы сохранятся. Дефицит пока есть, и сейчас переработка сократилась, а потребление находится на максимуме.
Август — пик потребления бензина. С сентября объём потребления бензина обычно снижается, поскольку дальних поездок становится меньше, заканчивается сезон отпусков. В сельском хозяйстве пиковый объём потребления растянут во времени из-за уборочных и посевных кампаний.
Зимой общий объём потребления нефтепродуктов значительно меньше, чем летом, поэтому со стороны спроса рынок будет стабилизироваться. Но что будет с предложением — неизвестно. Стратегическая цель — обеспечить безопасность НПЗ.
Но надо понимать, что НПЗ — это большая территория. Часть заводов будет чиниться и выходить из ремонтов, увеличивая производство, а часть — дополнительно уходить на ремонты. Идёт постоянная гонка: противник пытается повредить НПЗ, а мы их восстанавливаем.
— Если вернуться к обсуждению вопроса потенциального конфликта России и Европы, как можно охарактеризовать имеющиеся проблемы — насколько они критичны для нас и для Европы в среднесрочной, долгосрочной перспективе? Может ли случиться так, что к началу потенциального конфликта какая-то из сторон будет уже чрезмерно истощена для ведения боевых действий в разрезе общей экономической ситуации?
— По поводу экономического истощения — и мы, и Европа истощаемся. Однако разница в том, что мы участвуем в конфликте напрямую сейчас. При этом суммарная экономика Евросоюза значительно больше, чем экономика отдельно взятой России.
Поэтому не стоит заниматься шапкозакидательством и говорить, что у нас всё прекрасно, и мы укрепляемся. Мы расходуем ресурсы, Фонд национального благосостояния истощается, дефицит бюджета уже превысил шесть триллионов рублей, тогда как в законе о бюджете на 2026 год планировалось чуть больше трёх триллионов.
Проблемы у нас есть, и определённое истощение тоже присутствует. Но говорить, что это приведёт к обрушению российской экономики, нельзя. Истощаться можно годами, и запас прочности у России есть.
С другой стороны, европейцы готовятся к конфликту, но пока в нём напрямую не участвуют, а мы участвуем в крайне истощающем нас конфликте. Нельзя утверждать, что какая-то одна сторона находится на коне, а другая — нет. Для обеих сторон это проблема.
В выигрыше от нынешней ситуации оказываются Соединённые Штаты, которые активно зарабатывают на этом и не истощаются. Европейцы в значительной степени подорвали свою экономику, волна деиндустриализации уже прошла и продолжается. Китай тоже в некоторой степени зарабатывает на этом конфликте. Но и наши ресурсы небезграничные.
Иван Солдатов