Европа не исправится: в России предложили радикальный выход

Состояние политических элит ведущих держав Европы, для которого характерны не только непробиваемая русофобия, но и известная гремучая смесь догматизма и инфантилизма, естественно, побудила российских экспертов думать о том, скоро ли и как это состояние может измениться, и России как бы вернут ее историческое право на нормальный диалог. Другими словами, когда и как коллективная Кайя Каллас уступит европейскую политическую сцену кому-то склонному брать на себя ответственность и «по-взрослому» просчитывать последствия своих действий.

При этом, однако, некоторые из специалистов по элитам тех самых держав предупреждают, что из указанного состояния европейские элиты сами по себе не выйдут довольно долго, что при продолжении СВО, что без него. И вот на этом фоне появились довольно радикальные предложения.

Предложения эти основаны на достаточно обоснованном предположении, что элиты, о которых идет речь, не впали в некое временное настроение, вызванное невыгодным для них направлением развития российско-украинского конфликта, а сам конфликт показался им достаточным поводом вернуться в состояние близкое к их естественному — в части политических рефлексов.

А раз так, России нужно не терять время на доказывание себе и другим своей полноценности в ее «европейскости», а идти своим путем, не пытаясь пройти туда, куда не пустят, признав свою цивилизационную самодостаточность и осознав необходимость духовного, экономического, политического сдвига в сторону, скажем, противоположную направлению на Берлин.

Конечно, этот подход не единственный из возможных, но поскольку он, наверное, наиболее радикальный, мы решили попросить экспертов оценить его эффективность.

О том, что такой подход может представлять из себя в его крайнем варианте — если Россия отгораживается от Европы «железным занавесом», сосредоточившись на Востоке или в целом глобальном Юге — мы спросили у первого заместителя председателя Комитета ГД по международным делам Дмитрия Новикова.

— Насколько в целом продуктивен такой подход или где, скажем, пределы его продуктивности?

— Выбор ложный на самом деле: если мы поворачиваемся на Восток — значит, мы отворачиваемся от Запада. Мы же не с ракеткой бегаем вокруг теннисного стола, когда решаем крупные политические задачи, так что обязательно в какой-то момент времени, повернувшись в одну сторону лицом, к другой стороне показываем себя спиной. Политика выглядит по-другому.

Российские границы распростерты по большим пространствам и Европы, и Азии, я уж не говорю о том, что кроме географии у России, как и у многих стран мира, есть свои интересы, свои друзья, свои союзники, свои экономические проекты и за пределами Евразии. Поэтому выбор, повторяю, ложный. Буквально на днях я встречался с делегацией Левой партии Македонии, которая находится сейчас на подъеме, рейтинг которой растет, которая расширяет свое представительство в парламенте и которая, как и ряд других европейских политических сил, настроена на самую широкую нормализацию отношений с Россией.

То есть в такой постановке вопроса — мы разворачиваемся на Восток и забываем про Европу — есть заведомо порочная логика, которая означает, что мы рассчитываем на развитие ситуации по принципу «пусть все идет как идет», и если ситуация сама исправится, значит, мы снова будем работать с Европой.

Прежде всего, еще раз, в Европе есть силы, которые уже сейчас хотят сотрудничать. И для того, чтобы эти силы укрепились, нелишним было бы и нам доказать свое желание, свою готовность укреплять с ними свои связи. Поэтому говорить о том, чтоб повернуться к Европе целиком спиной, — это странная позиция. Слишком часто в обычных разговорах, произнося «Соединенные Штаты», «Германия», «Франция», «Аргентина», мы имеем в виду власти этих стран. Власти — это очень часто довольно узкие группы людей в сравнении с населением этих стран, где у людей могут быть настроения, которые различаются с позицией властей. Это первый большой блок вопросов, на который надо обратить внимание.

Второй блок вопросов связан с тем, что разговоры о развороте на Восток тоже пока очень часто больше остаются разговорами, чем российской практикой. И должной работы по развитию связей со странами Востока у нас тоже, на мой взгляд, не хватает. Эта нехватка обусловлена тем, что многие конкретные ведомства не имеют опыта и практики работы с Востоком. Это обусловлено тем, что не хватает экспертов, не хватает порой даже людей, знающих языки. Сегодня все больше изучают китайский язык, но если мы будем говорить о, скажем, Таиланде, Индонезии, Малайзии или даже близкой к нам Монголии, то заявляется проблема, что людей, знающих эти страны, знающих соответствующие языки, глубоко понимающих их политические, экономические модели, категорически не хватает.

Это результат того, что творилось в нашем образовании в девяностые годы, в период отказа от советских научных и образовательных традиций, разрушения соответствующих исследовательских школ. И за последние годы мы не так много пока на этих направлениях поправили. Собственно говоря, то же можно сказать и про Латинскую Америку. Или вот сейчас проходил в Москве форум «Россия — Африка». Сам по себе этот форум, тем более что он не первый, — это хороший сигнал. Я предполагаю, что в XXII веке Африка будет по своему значению играть роль, которая похожа на ту, которую сейчас играет Азия с ее восходящими экономиками. Большой задел был сделан в советское время для нашей дружбы с африканскими странами, что-то мы и сейчас делаем на этом направлении. Но важно, чтобы это было не факультативно, чтобы это была серьезная, многосложная, многонаправленная работа. Многое предстоит сделать, начиная с соответствующих образовательных программ, изучения языков и так далее.

Поэтому, если понимать под разворотом на Восток не только сотрудничество с Китаем, хотя оно принципиально важно, и здесь много резервов, а просто понимать вообще обращение к глобальному Югу, к другим регионам за пределами Европы, то работы непочатый край. Так что, не сворачивая возможные форпосты для сотрудничества с Европой, соответствующие академические институты, языковые школы, исследовательские традиции, нужно многократно, в разы и разы, усилить те направления, которые позволят нам активнее, глубже и результативнее работать во всех остальных регионах планеты.

— Если брать так называемый глобальный Юг, то, что раньше называли высокомерно третьим миром…

— Развивающимся.

— Да. Насколько обоснованы надежды, что, обнаружив с Европой неразрешимые проблемы и повернувшись лицом к глобальному Югу, мы не наткнемся там в каких-то регионах на столь же бессмысленные элиты или не найдем там какие-то столь же серьезные проблемы?

— Во-первых, слово «бессмысленные» — это тоже высокомерие. Они могут быть не бессмысленными, а просто враждебно настроенными. И в своей враждебности они могут видеть для себя очень даже глубокий смысл и из-за этого быть ещё опасней. Потому что того, кто не нашёл смысл или ищет его, ещё можно в чём-то убедить. А того, кто считает, что он нашёл смысл, и нашёл его, например, в борьбе с Россией, бывает убедить сложнее.

И, отвечая на ваш вопрос, надо напомнить, что словосочетание «глобальный мир» — это не просто оборот речи. Действительно, научно-технический прогресс второй половины XX века очень серьезно изменил и способы коммуникации, и транспортно-логистические системы. Мир в этом плане действительно стал меньше, он стал глобальным — несмотря на то, что сейчас происходит разбалансировка части экономических процессов, идет, например, сложная дискуссия о судьбе ВТО, и вдруг Китай, который так долго вступал в ВТО, оказывается большим сторонником этой организации, чем США, которые стояли у ее истоков и так далее. Это спор о том, должна ли глобализация усиливаться или нужно притормозить и согласиться с тем, что в рамках этих глобальных тенденций одновременно где-то произойдут и откаты, и процессы регионализации — это как бы отдельный большой сюжет.

Но если мы говорим о глобальных игроках в глобальном мире, мы должны понимать, что есть много режимов, которые ориентируются на США, на НАТО и много еще на что, но есть и режимы персонифицированные, ориентированные на нынешнюю вашингтонскую администрацию, — взять того же Милея в Аргентине. Поэтому мы, конечно, будем наталкиваться на разные политические зоны и на разную их политическую ориентированность. Кроме того, режим Милея сегодня есть, а завтра его нет. А в Бразилии только что прошли выборы, и все, кто прогнозировал. поражение Лула да Силва, оказались посрамлены.

Поэтому, возвращаясь к началу нашего разговора и к необходимости изучать страны вне зависимости от того, считаются они дружественными или враждебными, повторю, что дружественными или враждебными являются политические режимы, правительства, президенты, а народы враждебными не являются. Я никогда не зачту, несмотря на всю деятельность господина Милея, Аргентину во враждебные нам государства, потому что одно дело политический клан, который находится во главе определённого государства, а другое дело — широкие народные настроения.

Так что в том, что касается исследовательских школ, институтов соответствующих, они должны изучать как условно те страны, которые сегодня относятся к числу дружественных, так и те, которые относятся к числу враждебных. Иначе мы не будем понимать тенденции и то, что внутри этих стран может способствовать их повороту в сторону России. Либо напрямую в сторону нашей страны, либо в сторону тех ценностей, идей и приоритетов, которые Москва отстаивает на международной арене.

Алексей Николаев