Европа и Россия: нас никогда не считали равными. Сикорский лишь проговорился

Накануне переговоров в Абу-Даби Европа снова отчаянно пыталась обратить на себя внимание. Нас нельзя исключать, судьбу Европы нельзя решать без Европы, никакого разговора о новой системе безопасности до прекращения огня — заявления следовали одно за другим. Но куда интереснее очередных требований оказались два высказывания европейских политиков, которые практически идеально описали многовековое отношение Европы к России.

Первое принадлежит Радославу Сикорскому. Польский министр иностранных дел заявил, что прежней жизни в отношениях России и Запада больше не будет, а проблема лежит значительно глубже личности Путина. Это, по его словам, «цивилизационная пропасть», связанная с политической культурой России, где последовательно воспроизводились «монголо-царская», а затем большевистская модели. Попытки начать с чистого листа, считает он, провалились.

Парадоксальным образом в одном Сикорский точно прав: нормальных отношений между нами действительно не будет. Вот только всё дело в том, что их никогда и не было. Бывали спокойные периоды, торговля, дипломатия, совместные проекты, даже временные союзы. Но отношений как с равным себе Европа с Россией практически никогда не строила.

Вторую позицию неожиданно сформулировал норвежский премьер Йонас Гар Стёре. После совместного с президентом Финляндии Александром Стуббом звонка в Кремль, пообщавшись с Владимиром Путиным, он произнёс и без того очевидное: надеяться, что война закончится благодаря тому, что Европа просто не разговаривает с Россией, — иллюзия. Сейчас, признал он, единственный западный голос, который по-настоящему доходит до Москвы, идёт из Вашингтона.

На первый взгляд Сикорский и Стёре говорят о разном, даже противоположном. Один фактически утверждает: Россия цивилизационно чужая, и нормализации не будет. Второй: Россия никуда не делась, поэтому с ней необходимо разговаривать. Но если отойти от текущей политики, выясняется, что это два старых европейских нарратива как стороны одной медали — по сути, об одном и том же.

Первый говорит: Россия — варварский мир и вечный противник, поэтому его необходимо сдерживать, давить и при возможности ослаблять. Второй выглядит гуманнее: да, Россия — по-прежнему чужой мир, но с ним надо договариваться о границах допустимого, чтобы в итоге не перегрызть друг другу глотки. Проще говоря, один предлагает продолжать тыкать в русского медведя палкой, второй — внятно определить очертания его клетки.

Но зверем в контексте европейского миропонимания Россия остаётся в обоих случаях.

Европа исторически не признаёт русских своими. Ни политически, ни идеологически, а зачастую даже и культурно. Она может признавать нашу силу, как неоднократно делала это в XVIII, XIX и XX веках. Может считаться с нашей армией, ресурсами и влиянием. Может заключать договоры. Но признать Россию равной частью собственного цивилизационного пространства для неё всегда было значительно сложнее.

И именно здесь находится главная проблема нынешних разговоров о некой «единой архитектуре европейской безопасности». Звучит красиво. Только возникает совершенно примитивный вопрос: а от кого Россия и Европа должны совместно обороняться?

От США? Абсурд. От Китая? Тем более. От Ближнего Востока? Тоже нет. Терроризм, наркотрафик, киберпреступность — это отдельная история, для неё существуют полиция, спецслужбы, Интерпол и двустороннее сотрудничество. Но где та военная сила, против которой России и Европе требуется общий оборонительный союз?

Её нет. Ситуация напоминает старый анекдот: «Кто против нас с Мишей?». Если вместе собрать Россию, Европу и тем более США, то от кого должна защищаться эта невероятная конструкция — от Австралии? От антарктических пингвинов?

Поэтому «общая архитектура безопасности» на самом деле означает совершенно другое. Она нужна не для защиты от внешнего врага, а для того, чтобы сами Россия и Европа перестали держать пушки направленными друг на друга.

И вот это уже имеет смысл. Только называть вещи надо своими именами. В обозримой перспективе речь может идти не о прекрасной единой семье от Лиссабона до Владивостока, а в лучшем случае о новом долгом перемирии между Россией и Европой.

О системе, в которой противостояние с Москвой перестанет быть главной задачей европейского военного устройства, а сама Россия не будет иметь причин, чтобы воспринимать европейскую военную инфраструктуру как постоянно приближающуюся угрозу.

По большому счёту, после Второй мировой войны именно так всё и работало. Холодная война была войной, только холодной. Стороны ненавидели друг друга, конкурировали, вооружались, но знали границы, за которыми начиналась катастрофа.

Сегодня задача примерно та же. А все разговоры о том, что в Абу-Даби можно подписать некую новую цивилизационную модель отношений России и Европы, — фантазия. Такие вещи не создаются документом за один день.

Для этого европейцам придётся пережить куда более сложный процесс — им нужно повзрослеть, отказавшись, наконец, от многовековой привычки считать себя высшей инстанцией, которая определяет, кто является цивилизованным, а кто должен ещё заслужить право быть человеком первого сорта.

Сикорский своим рассказом о «монголо-царской» России эту проблему только прекрасно иллюстрирует.

Поэтому не надо ставить перед переговорами заведомо нерешаемую задачу. Общая европейско-российская система безопасности сегодня эфемерна. А вот договориться, чтобы очередные десятилетия Россия и Европа хотя бы не готовились непрерывно уничтожить друг друга, вполне возможно.

Это не вечный мир. Это перемирие. Но с учётом нынешнего градуса отношений России и Европы даже такое перемирие стало бы сегодня огромным достижением.

Алексей Белов